Неточные совпадения
Недуг, которого причину
Давно бы отыскать пора,
Подобный английскому сплину,
Короче: русская хандра
Им овладела понемногу;
Он застрелиться, слава Богу,
Попробовать не
захотел,
Но к жизни вовсе охладел.
Как Child-Harold, угрюмый, томный
В гостиных появлялся он;
Ни сплетни света, ни бостон,
Ни милый взгляд, ни вздох нескромный,
Ничто не трогало его,
Не
замечал он ничего.
Случайно вас когда-то встретя,
В вас искру нежности
заметя,
Я ей поверить не
посмел:
Привычке милой не дал ходу;
Свою постылую свободу
Я потерять не
захотел.
Еще одно нас разлучило…
Несчастной жертвой Ленский пал…
Ото всего, что сердцу мило,
Тогда я сердце оторвал;
Чужой для всех, ничем не связан,
Я думал: вольность и покой
Замена счастью. Боже мой!
Как я ошибся, как наказан…
Во дни веселий и желаний
Я был от балов без ума:
Верней нет места для признаний
И для вручения письма.
О вы, почтенные супруги!
Вам предложу свои услуги;
Прошу мою
заметить речь:
Я вас
хочу предостеречь.
Вы также, маменьки, построже
За дочерьми смотрите вслед:
Держите прямо свой лорнет!
Не то… не то, избави Боже!
Я это потому пишу,
Что уж давно я не грешу.
He мысля гордый свет забавить,
Вниманье дружбы возлюбя,
Хотел бы я тебе представить
Залог достойнее тебя,
Достойнее души прекрасной,
Святой исполненной мечты,
Поэзии живой и ясной,
Высоких дум и простоты;
Но так и быть — рукой пристрастной
Прими собранье пестрых глав,
Полусмешных, полупечальных,
Простонародных, идеальных,
Небрежный плод моих забав,
Бессонниц, легких вдохновений,
Незрелых и увядших лет,
Ума холодных наблюдений
И сердца горестных
замет.
Чичиков, вынув из кармана бумажку, положил ее перед Иваном Антоновичем, которую тот совершенно не
заметил и накрыл тотчас ее книгою. Чичиков
хотел было указать ему ее, но Иван Антонович движением головы дал знать, что не нужно показывать.
— Здесь он еще что-то
хотел выразить, но,
заметивши, что несколько зарапортовался, ковырнул только рукою в воздухе и продолжал: — Тогда, конечно, деревня и уединение имели бы очень много приятностей.
Ввечеру подавался на стол очень щегольской подсвечник из темной бронзы с тремя античными грациями, с перламутным щегольским щитом, и рядом с ним ставился какой-то просто медный инвалид, хромой, свернувшийся на сторону и весь в сале,
хотя этого не
замечал ни хозяин, ни хозяйка, ни слуги.
За огородами следовали крестьянские избы, которые
хотя были выстроены врассыпную и не заключены в правильные улицы, но, по замечанию, сделанному Чичиковым, показывали довольство обитателей, ибо были поддерживаемы как следует: изветшавший тес на крышах везде был заменен новым; ворота нигде не покосились, а в обращенных к нему крестьянских крытых сараях
заметил он где стоявшую запасную почти новую телегу, а где и две.
Как-то в жарком разговоре, а может быть, несколько и выпивши, Чичиков назвал другого чиновника поповичем, а тот,
хотя действительно был попович, неизвестно почему обиделся жестоко и ответил ему тут же сильно и необыкновенно резко, именно вот как: «Нет, врешь, я статский советник, а не попович, а вот ты так попович!» И потом еще прибавил ему в пику для большей досады: «Да вот,
мол, что!»
Хотя он отбрил таким образом его кругом, обратив на него им же приданное название, и
хотя выражение «вот,
мол, что!» могло быть сильно, но, недовольный сим, он послал еще на него тайный донос.
Когда я ему
заметил, что он мог бы побеспокоиться в пользу
хотя моего чемодана, за которым я вовсе не желал лазить в эту бездну, он отвечал мне: «И, барин!
Это до меня не касается, я не
смею осуждать вас, потому что дочь моя
хотя невинно, но была этому причиной.
Лодка закачалась, но я справился, и между нами началась отчаянная борьба; бешенство придавало мне силы, но я скоро
заметил, что уступаю моему противнику в ловкости… «Чего ты
хочешь?» — закричал я, крепко сжав ее маленькие руки; пальцы ее хрустели, но она не вскрикнула: ее змеиная натура выдержала эту пытку.
Княжна
хочет проповедовать против меня ополчение; я даже
заметил, что уж два адъютанта при ней со мною очень сухо кланяются, однако всякий день у меня обедают.
— Княгиня сказала, что ваше лицо ей знакомо. Я ей
заметил, что, верно, она вас встречала в Петербурге, где-нибудь в свете… я сказал ваше имя… Оно было ей известно. Кажется, ваша история там наделала много шума… Княгиня стала рассказывать о ваших похождениях, прибавляя, вероятно, к светским сплетням свои замечания… Дочка слушала с любопытством. В ее воображении вы сделались героем романа в новом вкусе… Я не противоречил княгине,
хотя знал, что она говорит вздор.
— Н… нет, видел, один только раз в жизни, шесть лет тому. Филька, человек дворовый у меня был; только что его похоронили, я крикнул, забывшись: «Филька, трубку!» — вошел, и прямо к горке, где стоят у меня трубки. Я сижу, думаю: «Это он мне отомстить», потому что перед самою смертью мы крепко поссорились. «Как ты
смеешь, говорю, с продранным локтем ко мне входить, — вон, негодяй!» Повернулся, вышел и больше не приходил. Я Марфе Петровне тогда не сказал.
Хотел было панихиду по нем отслужить, да посовестился.
— Ох уж эти брюзгливые! Принципы!.. и весь-то ты на принципах, как на пружинах; повернуться по своей воле не
смеет; а по-моему, хорош человек, — вот и принцип, и знать я ничего не
хочу.
Заметов человек чудеснейший.
Он пошел к Неве по В—му проспекту; но дорогою ему пришла вдруг еще мысль: «Зачем на Неву? Зачем в воду? Не лучше ли уйти куда-нибудь очень далеко, опять хоть на острова, и там где-нибудь, в одиноком месте, в лесу, под кустом, — зарыть все это и дерево, пожалуй,
заметить?» И
хотя он чувствовал, что не в состоянии всего ясно и здраво обсудить в эту минуту, но мысль ему показалась безошибочною.
Свидригайлов наблюдал и рассматривал его молча и, что тоже тотчас же поразило Раскольникова, кажется,
хотел было вставать, чтобы потихоньку успеть уйти, пока его не
заметили.
Он отвел от губ трубку и уже
хотел спрятаться; но, поднявшись и отодвинув стул, вероятно, вдруг
заметил, что Раскольников его видит и наблюдает.
— Об заклад, что придешь! — крикнул ему вдогонку Разумихин. — Иначе ты… иначе знать тебя не
хочу! Постой, гей!
Заметов там?
Катерина Ивановна встала со стула и строго, по-видимому спокойным голосом (
хотя вся бледная и с глубоко подымавшеюся грудью),
заметила ей, что если она хоть только один еще раз осмелится «сопоставить на одну доску своего дрянного фатеришку с ее папенькой, то она, Катерина Ивановна, сорвет с нее чепчик и растопчет его ногами».
— Как
хотите, но
заметьте, я говорил еще только в виде предположения.
— Луиза Ивановна, вы бы сели, — сказал он мельком разодетой багрово-красной даме, которая все стояла, как будто не
смея сама сесть,
хотя стул был рядом.
— То-то и есть, что никто не видал, — отвечал Разумихин с досадой, — то-то и скверно; даже Кох с Пестряковым их не
заметили, когда наверх проходили,
хотя их свидетельство и не очень много бы теперь значило. «Видели, говорят, что квартира отпертая, что в ней, должно быть, работали, но, проходя, внимания не обратили и не помним точно, были ли там в ту минуту работники, или нет».
Дунечка недоверчиво осматривалась, но ничего особенного не
заметила ни в убранстве, ни в расположении комнат,
хотя бы и можно было кой-что
заметить, например, что квартира Свидригайлова приходилась как-то между двумя почти необитаемыми квартирами.
Но если ему надо, для своей идеи, перешагнуть
хотя бы и через труп, через кровь, то он внутри себя, по совести, может, по-моему, дать себе разрешение перешагнуть через кровь, — смотря, впрочем, по идее и по размерам ее, — это
заметьте.
— А я за тебя только одну! Остри еще!
Заметов еще мальчишка, я еще волосенки ему надеру, потому что его надо привлекать, а не отталкивать. Тем, что оттолкнешь человека, — не исправишь, тем паче мальчишку. С мальчишкой вдвое осторожнее надо. Эх вы, тупицы прогрессивные, ничего-то не понимаете! Человека не уважаете, себя обижаете… А коли
хочешь знать, так у нас, пожалуй, и дело одно общее завязалось.
В остроге, в окружающей его среде, он, конечно, многого не
замечал, да и не
хотел совсем
замечать.
Аркадий Иванович встал, засмеялся, поцеловал невесту, потрепал ее по щечке, подтвердил, что скоро приедет, и,
заметив в ее глазах
хотя и детское любопытство, но вместе с тем и какой-то очень серьезный, немой вопрос, подумал, поцеловал ее в другой раз и тут же искренно подосадовал в душе, что подарок пойдет немедленно на сохранение под замок благоразумнейшей из матерей.
— Скажите лучше, если вы сюда приходите пить и сами мне назначали два раза, чтоб я к вам сюда же пришел, то почему вы теперь, когда я смотрел в окно с улицы, прятались и
хотели уйти? Я это очень хорошо
заметил.
А между тем ни под каким видом не
смел он очень прибавить шагу,
хотя до первого поворота шагов сто оставалось.
А кем из них я дорожу?
Хочу — люблю,
хочу — скажу.
Молчалин! будто я себя не принуждала?
Вошли вы, слова не сказала,
При них не
смела я дохнуть,
У вас спросить, на вас взглянуть.
Куренные были: Ностюган, Покрышка, Невылычкий; и много еще других славных и храбрых козаков
захотело попробовать
меча и могучего плеча в схватке с татарином.
Но прежде еще, нежели жиды собрались с духом отвечать, Тарас
заметил, что у Мардохая уже не было последнего локона, который
хотя довольно неопрятно, но все же вился кольцами из-под яломка его. Заметно было, что он
хотел что-то сказать, но наговорил такую дрянь, что Тарас ничего не понял. Да и сам Янкель прикладывал очень часто руку ко рту, как будто бы страдал простудою.
Но, делу дать
хотя законный вид и толк,
Кричит: «Как
смеешь ты, наглец, нечистым рылом
Здесь чистое мутить питьё
Моё
С песком и с илом?
Обломов
хотя слышал постоянно с раннего утра под окнами тяжелое кудахтанье наседки и писк цыплят, но до того ли ему? Перед ним носился образ Ольги, и он едва
замечал окружающее.
А что сказать? Сделать суровую мину, посмотреть на него гордо или даже вовсе не посмотреть, а надменно и сухо
заметить, что она «никак не ожидала от него такого поступка: за кого он ее считает, что позволил себе такую дерзость?..». Так Сонечка в мазурке отвечала какому-то корнету,
хотя сама из всех сил хлопотала, чтоб вскружить ему голову.
Лица у ней почти вовсе не было: только и был заметен нос;
хотя он был небольшой, но он как будто отстал от лица или неловко был приставлен, и притом нижняя часть его была вздернута кверху, оттого лица за ним было незаметно: оно так обтянулось, выцвело, что о носе ее давно уже получишь ясное понятие, а лица все не
заметишь.
Он накрепко наказал Захару не
сметь болтать с Никитой и опять глазами проводил последнего до калитки, а Анисье погрозил пальцем, когда она показала было нос из кухни и что-то
хотела спросить Никиту.
— Ведь ты
хотел в трактире обедать? —
заметил Обломов.
«Зачем… я любила?» — в тоске мучилась она и вспоминала утро в парке, когда Обломов
хотел бежать, а она думала тогда, что книга ее жизни закроется навсегда, если он бежит. Она так
смело и легко решала вопрос любви, жизни, так все казалось ей ясно — и все запуталось в неразрешимый узел.
— Ты, кажется,
хочешь сказать, что я состарелась? — живо перебила она. — Не
смей! — Она даже погрозила ему. — Я еще молода, сильна… — прибавила она, выпрямляясь.
— Мы было
хотели, да братец не велят, — живо перебила она и уж совсем
смело взглянула на Обломова, — «Бог знает, что у него там в столах да в шкапах… — сказали они, — после пропадет — к нам привяжутся…» — Она остановилась и усмехнулась.
— Кто же иные? Скажи, ядовитая змея, уязви, ужаль: я, что ли? Ошибаешься. А если
хочешь знать правду, так я и тебя научил любить его и чуть не довел до добра. Без меня ты бы прошла мимо его, не
заметив. Я дал тебе понять, что в нем есть и ума не меньше других, только зарыт, задавлен он всякою дрянью и заснул в праздности.
Хочешь, я скажу тебе, отчего он тебе дорог, за что ты еще любишь его?
— Я и то не брал. На что,
мол, нам письмо-то, — нам не надо. Нам,
мол, не наказывали писем брать — я не
смею: подите вы, с письмом-то! Да пошел больно ругаться солдат-то:
хотел начальству жаловаться; я и взял.
— Однако мне пора в типографию! — сказал Пенкин. — Я, знаете, зачем пришел к вам? Я
хотел предложить вам ехать в Екатерингоф; у меня коляска. Мне завтра надо статью писать о гулянье: вместе бы наблюдать стали, чего бы не
заметил я, вы бы сообщили мне; веселее бы было. Поедемте…
Она молча приняла обязанности в отношении к Обломову, выучила физиономию каждой его рубашки, сосчитала протертые пятки на чулках, знала, какой ногой он встает с постели,
замечала, когда
хочет сесть ячмень на глазу, какого блюда и по скольку съедает он, весел он или скучен, много спал или нет, как будто делала это всю жизнь, не спрашивая себя, зачем, что такое ей Обломов, отчего она так суетится.
— Ты долго молчала,
хотя, конечно, знала, что я давно
замечал за тобой; дай же мне помолчать и подумать. Ты мне задала нелегкую задачу.
Если ты скажешь
смело и обдуманно да — я беру назад свое решение: вот моя рука и пойдем, куда
хочешь, за границу, в деревню, даже на Выборгскую сторону!
— Обойти? Обойдешь, поди-ко! Глаза какие-то зеленые! Силился, силился,
хотел выговорить: «Неправда,
мол, клевета, ваше превосходительство, никакого Обломова и знать не знаю: это все Тарантьев!» — да с языка нейдет; только пал пред стопы его.